-Никакого расследования по делу “Беллуны” ты проводить не будешь, - жестко сказала заместительница редактора газеты “Час пик” Лариса Афонина. – Считай, что ты от этого дела отстранен. Этим будет заниматься другой сотрудник. У нас есть доказательства, что “Беллуна” шпионская организация. По сети “Интернет” они рассылают совершенно шпионские вопросы.

- Приезжай, я все тебе расскажу. Не мешкай.

Чернов сидел в кресле, поникнув седой головой.

- Евгений Дмитриевич, кто такой Никитин, что это за бред по поводу измены Родины?

- Витя, это мой зять. Я никогда не поверю, что он сделал что-то недостойное, - с болью сказал Чернов. – Верь мне, я знаю Сашу много лет. Это мне мстят за то, что я не даю похоронить уголовное дело по “Комсомольцу”. Меня размазали по стенке, расчет у этой банды простой – да что вы верите этому вице-адмиралу, у него же зять шпион. Скажу честно, я не знаю, что делать.

- Выход один – гласность, не дать им засудить честного мужика по-тихому, – выкрикнул я. – Они надеются, что услышав про шпионаж, все обделаются. У вас телефон слушают?

- Пресс-конференцию на завтра? – переспросила меня милая девочка Алла из Российско-американского пресс-центра. – А как тему обозначить?

- Аллочка, милая, тема очень важная, поверьте мне, вы только забейте на завтра, на восьмое число на 12 дня. Я через тридцать минут приеду, все объясню, и если вам начнут объяснять, что Терешкин только что зарезал ребенка, ограбил банк – не верьте. Алла, прошу вас, прошу – завтра в 12.

Аллочка, умница, все сделала, век ей за это буду благодарным.

Я ввалился в кабинет к Наталье Чаплиной, где сидело все наше “Час пиковское” начальство и, не отдышавшись, выложил:

- Наша Ассоциация экологических журналистов проводит завтра пресс-конференцию по делу Александра Никитина! Оставьте место в номере.

Боже, что тут началось, они будто с цепи сорвались, я не мог понять, откуда такая злоба, кто их науськал.

- Да он шпион – твой Никитин! И “Беллуна” твоя шпионская организация. И вообще, у нас Женя Зубарев отвечает за связь с ФСБ, он и раскрутит это дело.

Они кричали мне это в лицо, про шпионов, про экологов, которых цэреушники специально нанимают, чтобы выведывать наши секреты. Я стоял в углу, а они обступили меня, как волка позорного, глаза ненавидящие, открытые рты.

- Ребята, - тоже кричал я. – Да вы что забыли 37 год? Вы что – “Архипелаг” не читали? Никитина вчера арестовали, объявили на всю Россию – шпион, изменник и вы – поверили? Да что же нас ничему история не учит? Сколько было процессов, сколько людей призналось, что работали на японскую, польскую, занзибарскую разведки. А потом оказалось – плешь все это, выбитые показания.

- Шпион, шпион, шпион - кричали они.

И это – было самым страшным. Я знал и был готов к тому, что ранним утром могут прийти и ко мне, арестовать, перевернуть весь дом, посадить, запугивать на допросах, материть. Так ведь то будут – гэбэшники. Нелюди. А эти были моими друзьями, мы вместе на коленках “Час пик” делали в 89-ом, они на моих днях рождениях песни со мной пели. И это они в августе 91-го выходили к метро с номерами газеты, сделанной на подпольной квартире. Что же с ними произошло за неполных пять лет?

- Если вы не дадите мне опубликовать материал с этой пресс-конференции, - рявкнул я, - мало вам не покажется. Вы меня знаете, подниму на ноги всех знакомых журналюг. – И вылетел из комнаты, хлопнув дверью.

Восьмого февраля в Дом журналистов приехало пять телевизионных съемочных групп, были какие-то западные телекомпании, пришло человек сорок пишущей братии. Евгений Дмитриевич Чернов сидел бледный, у него дрожали руки, рядом с ним сидела жена Александра – Татьяна. Лицо осунувшееся, под глазами круги. У меня тоже тряслись руки, когда я встал, чтобы начать пресс-конференцию. В этот день мир узнал, что в России арестован эколог Александр Никитин, готовивший доклад “Беллуны”. Что ему грозит смертная казнь.

Свой материал я назвал: “Дело Александра Никитина: ФСБ решила заткнуть рот экологам”. У Татьяны Черновой я достал фотокарточку мужа. Казенная фотка три на четыре, лицо обычного служивого, усы. Я пытался представить, что он делает сейчас там на Шпалерной, кто у него сосед. Наверняка – “наседка”. Я писал о том, что к аресту Никитина приложил руку командующий Северным флотом адмирал Ерофеев. О том, как он утопил К-429 в 1983-ем году на Камчатке, потом по такому же сценарию – “Комсомолец” в 1989. Как по трупам шел этот бравый адмирал к своему высокому командному креслу.

Гранки материала потребовала Наталья Чаплина.

- А это ты откуда взял? – зло говорила она, обводя абзац за абзацем. – А вот это место я вычеркиваю и не вздумай восстановить!

Я вышел из ее кабинета – бумага гранки не выдержала гневной ручки начальницы и порвалась. Был напрочь вычеркнут абзац о том, что наши эфэсбешники – дармоеды, вместо того, чтобы по высосанным из пальца обвинениям арестовывать экологов, лучше бы денег дали, чтобы заделать дыры в заборах баз, где хранится свежее ядерное топливо. А потом не хило бы им наладить реальную охрану этих баз.

Материал должен был выйти шестнадцатого февраля, а пятнадцатого мне позвонил знакомый журналюга:

- Ну, что, старик? – бодро орал он в трубку. – Новое место работы ищешь? Пора, старик. Наша демократка Чаплина вчера вышла замуж на генерал –лейтенанта Черкесова, начальника УФСБ.

Меня будто молотом хватили по голове. Теперь многое становилось на свое место.

Вечером шестнадцатого февраля я выпасал свой материал в редакции. Рядом с ним тиснули, это было для меня полной неожиданностью материал Евгения Зубарева “Священные коровы выходят на тропу войны”. Женя сидел со мной в одной комнате, он закончил физтех, потом подался в бизнес, и уже сидя в редакции, то и дело ездил выбивать из каких-то должников тысячи баксов. И как-то я ему сказал – ты путаешь журналистику и торгашество. Его статья была написана хлестко, развязно, зло. Экологи сравнивались со священными коровами, которых нельзя трогать, даже если они – явные шпионы. Я прочитал ее и спросил Женю:

- Что же ты тут наврал, сукин ты сын? У тебя совесть есть?

Тогда он еще отводил глаза в сторону. Глядя в угол, он пробормотал:

- Извини, старик, меня Чаплина заставила.

А я ему напомнил про Нюрнбергский процесс – где все нацистские преступники оправдывались именно так. Зубарев быстро вышел из комнаты. Так Черкесовские соколы в первый раз в деле Никитина запустили в действие “своих” журналистов.

В первый и последний, я надеюсь раз, я увидел Черкесова летом 95 года на праздновании пятилетия пивного завода “Балтика”. Писал о них рекламную статью и удостоился чести. Чаплина даже подвезла на редакционной машине. И вот там-то, когда весь питерский бомонд нетерпеливо разгуливал у накрытых столов, к нам с Натальей подошел мужик похожий на всех сразу и ни на кого конкретно. Такие лица часто встречаются у официантов из третьеразрядных ресторанов, прозванных в народе халдеями. По-видимому там же, в ресторане, подумал я, ему перебили нос. Беседа была ничего не значащей. Но наша редакторша почему-то цвела во время беседы майской розой.

Только взгляд у этого мужика был не халдейский – цепкий, злой. И улыбался он одним ртом. Когда он отошел, я поинтересовался – что за фрукт?

- А что же ты с ним на глазах у всего города кокетничаешь? – спросил я. – Я с этими кровососами на одном гектаре не сел бы, а ты – редактор демократической газеты.

Чаплина взглянула на меня странно и, ничего не сказав, отошла.

А пятнадцатого февраля 1996-го я стал вспоминать и эту встречу и то, как обнаружил в дочерней фирме “Часа пик”, работавшей с нами в одном доме, подполковника КГБ Андрея Богатырева. Он бойко торговал семенами. Именно Богатырев в 1975 году, когда я на факультете журналистики засобирался переходить на заочный полгода трепал мне нервы, чтобы оставался я на дневном, поступал в МГИМО, а потом выполнял небольшие задания его фирмы. Была и лесть, и угрозы и обещания в случае несогласия выдать постоянный “волчий билет”. И только когда я пригрозил, что покончу с собой, предварительно разбросав по городу листовки, он от меня отстал. Взяв расписку со стандартным текстом – клянусь никому, никогда, ни при каких обстоятельствах… И вот именно этот толстомордый гэбэшник втюхивал семена цветочков каким-то бабушкам. Увидев меня, приветливо заулыбался, прям замаслился. Мол, здорово, коллега, могу и тебе цветочков продать. Меня чуть не стошнило. И помчался к Льву Корсунскому, нашему мэтру криминальной журналистики. Вместе мы насели на Чаплину – немедленно выгоняй этого подонка. А она, милка наша демократическая, лепетала, что он уже на пенсии, что деньжат ему на жизнь не хватает, и никому он не мешает. Мы объясняли ей – это позор, вы втолковывали – если наши конкуренты узнают о таком славном сотрудничке, от нас мокрое место останется. Она сдалась только тогда, когда мы с Корсунским пошли писать заявления об уходе. Значит – уже тогда – не пахло. Уже тогда – не брезговала.

Но ведь именно она, как главный редактор, подписывала те номера “Часа пик” в которых значилось – назначение начальником управления МБР(такова была тогдашняя кличка КГБ) по Петербургу и области полковника Черкесова, сделавшего в КГБ карьеру на диссидентских делах, лично расследовавших не одно, не два, больше десяти дел диссидентов – это пощечина демократическому Питеру. Что же изменилось в демократке Чаплиной за несколько лет?

- Теперь я все понял, - сказал он мне. – Эта стерва полтора года крутила с Черкесовым роман. И все эти полтора года таскала ему читать мои материалы. Возьмет почитать – мол, ночью пробегусь. И вернет, да с такими меткими, юридически грамотными замечаниями, что я диву давался – откуда у нашей девушки такие знания? А у нее был вон какой консультант…

Я вынул из стола лист бумаги и стал писать заявление об уходе из “Часа пик”, любимой моей газеты, в которой не могу работать больше, потому что она перешла под контроль ФСБ. До сих пор жалею, что на стол Чаплиной положил другое – по собственному желанию. Она мне его подписала 26 февраля, в день рождения газеты. Я пошел выпить с ними, все же пять лет проработал вместе. И там, подвыпивший Анатолий Ежелев, бывший депутат верховного совета СССР, заместитель Чаплиной, зло крикнул мне:

- А вот посмотрим, как ты запоешь, когда проиграешь судебный процесс и выложишь Ерофееву 500 миллионов рублей.

И я понял, что впереди у меня – долгий, тяжелый суд.

 ссылка на "ПОСЕВ" обязательна