После капитуляции Германии восточная ее часть попала из-под гитлеровской диктатуры во власть советских оккупационных властей и присланных из СССР немецких коммунистов. 7 октября 1949 советскую зону объявили “Германской Демократической Республикой”, где демократия была лишь в названии.

Затем коммунисты, навязчивой идеей которых было “водрузить над Землею красное знамя труда”, нацелились на Западную Германию. В ГДР на Втором партийном съезде СЕПГ, (9 - 12 июля 1952) решили “планомерно отстраивать социализм”. Был провозглашен “Новый политический курс, направленный на создание в Германской Демократической Республике материальных и культурных условий жизни, которые отвечали бы также интересам большинства западногерманского населения и были положительно восприняты при воссоединении Германии”. То есть - включении всей Германии в коммунистический блок.

Даже после того, как американцы летом 1945 года передали Тюрингию Сталину, Восточная Германия оставалась сравнительно малой страной. Когда там решили осуществлять социализм, заработной платы рабочего не хватало даже на то, чтобы полностью выкупить полагавшееся ему по карточкам, не говоря уже о покупках на свободном рынке. Там покупали, главным образом, жители Западного Берлина, обменяв свои марки на восточные по курсу 1:4. Граница между секторами Берлина была открытой.

Эту важную особенность тех лет не надо забывать. В то время, как в нашей стране границы были “на замке”, и большевики могли не без успеха пускать в ход свое основное оружие - ложь о счастливой жизни в СССР и несчастной - на Западе, о трущобах, голодающих безработных, бряцающих оружием милитаристах, - житель ГДР, а тем более берлинец, мог без труда попасть в другой мир, где было сытней и свободней, где не преследовали за мысль, за слово, за критику.

28 мая 1953 г. Совет министров СЕПГ “в соответствии с желанием широких кругов трудящихся”, “значительная часть которых поняла, что существующие нормы тормозят прогресс” и “начала добровольно перевыполнять нормы” (!), решил повысить нормы выработки на 10%. Решение должно было вступить в силу 30 июня 1953, в день 60-летия Ульбрихта.

От этого реальная зарплата рабочего намного уменьшилась бы и чтобы прожить, он был бы вынужден перевыполнять и без того повышенные нормы. Возмущение росло, начались забастовки. Усилилось бегство из ГДР.

Уже в 1945 году, после раздела Германии на зоны оккупации, немцы стали уходить на Запад. Но если в 1951 году из ГДР ушло 166000, в 1952 - 182000, то только за 6 месяцев 1953 года “проголосовало ногами” 426000 человек.

На протесты трудящихся руководство СЕПГ отвечало усилением террора. Так, в 1952 году в ГДР было 150 тюрем с 30092 заключенными. А к маю 1953 количество тюрем возросло до 200, а заключенных - до 61377. Вдоль границы ГДР была создана приграничная полоса в пять километров ширины, в которой разрешалось находиться только с особым документом. Многие “не внушающие доверия” жители этой полосы были выселены.

Но в то время, как восточногерманские товарищи, “закрыв глаза и извернувши знамя” шагали к сталинским высотам, наша страна ждала перемен, а осиротевшие последыши Сталина пребывали в страхе и боролись между собой за власть. Каждый из них готов был прикончить своих “возлюбленных братьев по партии”, если те его не прикончат до этого. Они считали, что никаких действий, могущих вызвать волнения, власти предпринимать не должны. Тем более на границе с Западом, где протестующих нельзя просто перестрелять, как перестреляли по приказу Вышинского восставших заключенных в далеких лагерях Севера.

В конце мая 1953 президиум ЦК КПСС принял секретное решение “О мероприятиях по оздоровлению политической обстановки в Германской Демократической Республике”.

ЦК КПСС одобрял “ошибочный курс” еще при жизни Сталина, и это едва ли не первая попытка свалить на вождя грехи режима.

2 и 3 июня Ульбрихт, Гротеволь и Эльснер совещались в Москве с Берией, Булганиным, Хрущевым, Кагановичем, Маленковым, Микояном, Молотовым и послом СССР в ГДР Семеновым. Руководителям СЕПГ приказали отменить ряд репрессивных мер и решение об ускоренной отстройке социализма. “Но подробности о происходившем в Москве они даже не сообщили своим, и когда должна была начаться дискуссия о советском документе, - вспоминает бывший член политбюро и секретарь ЦК СЕПГ Ширдеван, - посчитали, что разговор будет о каких-то допущенных ошибках. Но вышло все иначе. Было сообщено, что построение социализма прекращено, запрещено вообще открыто об этом дискутировать. Мы ничего не понимали. (...) И в этот момент появился наш секретарь по вопросам экономики Хенгст и сказал, что рабочие начинают забастовку против повышения норм, требуют их отмены и хотят организовать 16 числа большую демонстрацию... Ульбрихт разозлился, ударил кулаком по столу и закричал: “О6 этом не может быть и речи!” Но ведь уже в Москве было решено, что повышение норм отменяется”.

Было ли решено? Что там было несогласовано? Известно, что Ульбрихт был против, поскольку “партия, утверждающая себя воплощением коллективной мудрости, не может признавать ошибок”. О понижении цен, налогов и ряде послаблений руководители ГДР населению сообщили, но утром 16 июня в передовице профсоюзного органа “Трибуна” люди прочли: “Решения о повышении норм в полном объеме верны”. Это вызвало взрыв возмущения и группа рабочих, строивших многоквapтирные дома на аллее имени Сталина, выбрала забастовочный комитет и двинулась к Дому профсоюзов.

Хайнц Брандт, секретарь отдела пропаганды (а впоследствии политзаключенный), потом свидетельствовал, что возле Александерплац “демонстрация невероятно разрослась. Отовсюду, с улиц, из домов стекались люди, и я впервые ощутил, как отдельный человек, очевидно, полностью беспомощный перед теми на верхах, объединившись с другими людьми, превращается в силу и здесь в потоке демонстрации начинает совершать исторические дела”.

Затем демонстранты двинулись к правительственной площади и там провозгласили требования: 1. Отмена повышения норм. 2. Свободные выборы.

Хайнц Брандт с помощью рабочих влез на седло велосипеда и объявил, что Политбюро только что уступило требованиям и отменило повышение норм. “Однако мне не поверили. Рабочие хотели слышать это от Отто Гротеволя и Вальтера Ульбрихта”.

Утром политбюро СЕПГ повышение норм на самом деле отменило. Но выступая перед партийными функционерами, Ульбрихт сформулировал это так, что могли позавидовать даже отцы-иезуиты:

“Необходимость повышения продуктивности, как и прежде, остается в силе. Hо добиваться этого административными мерами неправильно. Поэтому политбюро СЕПГ решило предложить правительству распоряжение отдельных министерств о повышении трудовых норм отменить как ошибочное. Мы считаем, что повышение норм может осуществляться только на основании убеждения и добровольности”. (Аплодисменты).

Но ведь недавно было сказано, что нормы повышаются “в соответствии с желанием широких кругов трудящихся”! Впрочем, заявление “саксонского Сталина” было не только двусмысленным, но и безнадежно запоздавшим.

Перед правительственным зданием бушевал народ. “Подать Ульбрихта и Гротеволя! Требуем повышения зарплаты и понижения цен! Требуем отмены повышенных норм! Мы - не рабы, мы - рабочие!”

На завтра объявили всеобщую забастовку.

Забастовали многие предприятия. В Берлине-Вильхельмсруе на большой фабрике Бергманн-Борзиг рабочие требовали снижения норм, отставки Ульбрихта, воссоединения Германии. Говорили об издевательствах начальства и властей за высказанную критику. После митинга двинулись к центру.

На 7 часов утра следующего дня назначили сбор на Штраусбергерплац. Многие провели эту ночь на улицах, продолжая демонстрировать.

Примерно к десяти утра в городе появились Т-34. По городу был расклеен приказ коменданта советского сектора генерал-майора Дибревы:

Нам известен только один выстрел из танковой пушки, направленный в районе Потсдамерплац поверх голов, в стену сгоревшего еще во время войны дома. Странным образом снаряд поразил красующийся на этой стене коммунистический лозунг.

Последняя вспышка сопротивления в Берлине происходила на стадионе им. Ульбрихта, где засело до 20000 восставших.

Почти одновременно с берлинским вспыхнули восстания в других городах. Гротеволь впоследствии заявлял, что беспорядки были “только в 272-х населенных пунктах”. Из секретных отчетов МВД ГДР он не мог не знать, что возмущения были в 373-х местах, лгал умышленно.

В Йене, где забастовали работники всемирно известных фирм Цейс и Шотт, демонстранты, к которым присоединились рабочие и крестьяне из окрестных деревень, выломали ворота тюрьмы и освободили заключенных. Полицейских разоружили и прогнали. Ворвались в здание госбезопасности, отыскали картотеку сексотов. Разгромили здание профсоюзов. Разгромили здания комитета партии и ландрата, разогнали “красных функционеров”, но до ненавистного начальника не добрались, он успел выпрыгнуть в окно. Затем двинулась к базарной площади, пели старый немецкий гимн, многие не могли сдержать слез. В полдень подошли советские танки. Демонстранты перегородили улицу трамвайным вагоном, бросали в танки камни. Камни не помогли.

В Магдебурге, согласно донесению “народной полиции”, демонстранты проникли в их участок, избили полицейских, разгромили здание. Удалить их удалось только с помощью советских военнослужащих. При этом были убиты 16-летняя крестьянская девушка, 17-летний подросток и 47-летний мужчина. Другие демонстранты в это время подожгли ворота тюрьмы и тюремные мастерские в Магдебурге-Зуденбурге, смертельно ранили двух полицейских и немецкого гебиста, освободили заключенных, которых пытались увезти в “воронке”, и избили конвоиров.

О событиях в Дрездене сообщил Вильгельм Гротхауз, социал-демократ, боровшийся в подполье против гитлеровского режима, а 17 июня возглавивший забастовочный комитет:

Хотя события 17 июня происходили без подготовки, стихийно и по-разному, они повсюду превращались из социального протеста против повышения норм в массовые политические акции, переходили от слов к делам. В больших и малых городах демонстранты захватывали ратуши, полицейские участки, партийные бюро и здания госбезопасности, штурмовали тюрьмы и освобождали заключенных. Ни грабежей, которые нередко сопровождают такие события, ни краж, ни пьянства не наблюдалось.

Ульбрихт и все политбюро СЕПГ день 17 июня и всю последующую ночь провели в Карлсхорсте и заседали с советским послом и верховным комиссаром Семеновым. Кроме прочего, там продолжалась внутрипартийная свара между Ульбрихтом и главой госбезопасности Цайссером.

После того, как восстания были подавлены, они поспешили задабривать население. Уже 25 июня были повышены пенсии. Было объявлено о “дальнейшем снижении цен”: “Мясо на 10%, мясные консервы на 20% , табак на 10%, перчатки на 15 %...” и так далее.

Одновременно шли суды над захваченными. Переводчик из Восточного сектора Берлина, друг автора этих строк, 17 июня пришел в Западный Берлин просить хоть какой-нибудь поддержки восставшим. Поняв, что её на будет, он направился говорить с советскими солдатами и разъяснять им причины возмущений рабочих. Снова мы его увидели через много лет.

Суды продолжались еще больше года, причем обвинения бывали самые дикие. Так, “Посев” от 20 июня 1954 г. писал, что в Восточном Берлине происходит показательный суд над четырьмя якобы руководителями 17 июня, которые сообщили, что западные разведки готовят на осень новое восстание, во время которого на Восточную Германию должен быть спущен западногерманский парашютный десант (!).

Сегодня архивы бывшей ГДР рассекречены и об описываемых событиях почти всё известно. Советские же архивы рассекречиваются медленно. Мы пока не знаем ни точного числа расстрелянных немцев, ни расстрелянных русских военнослужащих, отказавшихся стрелять в демонстрантов. “Точное количество погибших вероятно и впоследствии установить будет невозможно, - предполагает в своей книге, написанной уже после воссоединения Германии, потсдамский историк Торстен Дидрих, - В своих исследованиях я, естественно, придерживался данных, обнаруженных в актах, и отыскал 51 казненного. Но у нас все еще нет советских источников, в особенности относящихся к расстрелам по приговору военных трибуналов”.

Нет возможности перечислить всю ложь о том, что восстание готовилось на Западе. “Мы знаем, что фашистская провокация 17 июня 1953 в течение долгого времени подготавливалась американскими империалистами и их западными сообщниками, фабрикантами оружия и помещиками. День “Икс”, в течение нескольких лет подготавливавшийся западными империалистами, осуществился; Берлин, и Германская Демократическая Республика в течение прошедших двух дней были ареной спровоцированных империалистами событий. Но надежды империалистов восстановить свое старое влияние полностью провалились (...) Большинство нашего трудового народа резко осудило махинации провокаторов”. И так далее, и тому подобное.

В ночь с 16-го на 17 июня мы, работники группы НТС в Берлине, написали листовку для советских солдат, в которой разъяснили причины восстания, излагали требования рабочих, призывали проявить с ними солидарность и как минимум, не применять насилия. Своей печатной техники у группы не было, и один из нас в 6 часов утра отправился к знакомому редактору газеты “Телеграф”. Обращение к советским солдатам, которых введут в Берлин, было принято в редакции с восторгом и нам обещали, что типография немедленно его размножит. Но к 10 часам сообщили, что очень жаль: наложен запрет.

Мы позвонили руководству НТС во Франкфурт, продиктовали текст листовки с тем, чтобы ее немедленно отпечатали в типографии “Посева” и доставили нам. До этого решили использовать то, что имелось.

У нас было достаточное количество листовок для советских частей в ГДР, хотя и не относящихся к вспыхнувшему восстанию, но содержащих и требования, и призывы к борьбе против сталинской диктатуры. У нас были десятки немецких друзей в ГДР, распространявших листовки, и в это утро они их спешно разобрали. К тому же, начиная с осени 1950 года, мы, с помощью метеорологических шаров, распространяли литературу по всей территории ГДР и даже в Польше. (У НТС были также шары дальнего действия, бравшие 30, 60 кг, а в последствии и больше литературы и долетавшие до Восточной Сибири и Кореи, но в данном случае они не требовались.) Погрузив в машину листовки, шары и баллоны с водородом, наша команда двинулась к границе сектора и начала работу.

Но машину, с выражениями симпатий и извинениями, задержали западногерманские полицейские по распоряжению английских и американских военных властей. Во дворе участка старший полицейский выпустил машину через задний выезд в переулок и посоветовал запускать шары подальше от границы сектора: там полиции сейчас нет, все сконцентрировано у границы.

В это же время руководитель берлинской группы НТС был вызван к представителям английских властей, где ему заявили, что НТС в эти дни не должен ничего предпринимать, что запрещается проводить какие бы то ни было действия, в том числе и распространение антисоветской литературы. “Почему принято такое абсурдное решение?” - спросил он. “Умер Сталин, в Советском Союзе положение дестабилизировано, и они могут начать войну”. - “Какими мерами военные власти намерены пpeпятствовать работе НТС?” - “Любыми”. Наш руководитель объяснил, что большинство литературы разобрано, уже находится на той стороне и затребовать ее назад невозможно. Запуск шаров мы продолжали ночью с пустырей, затем прекратили, литература почти вся вышла. Напечатанные во Франкфурте листовки власти в Берлин не пропустили.

Немецкая “Группа борьбы с бесчеловечностью”, также распространявшая литературу с помощью воздушных шаров, была в эти дни лишена этой возможности.

И американцы, и англичане, и французы много и громко говорили о свободе и демократии. Но когда появилась возможность действенно помочь борцам за освобождение от сталинского режима, они палец о палец не ударили.

Западные оккупационные власти первым делом запретили западноберлинской радиостанции в сообщениях о событиях в ГДР употреблять выражение “всеобщая забастовка”, чтобы “ни в коем случае не создавать впечатления вмешательства во внутренние дела советских оккупационных властей”.

Когда 11000 рабочих находящегося вблизи Берлина Кеннингсдорфското сталелитейного завода, не умывшись, не переодевшись, прямо со смены поспешили в Берлин, чтобы поддержать восстание, французский комендант приказал западноберлинской полиции не допустить их прохода через французский сектор. Начальник полиции Штумм ответил, что своих рабочих он задерживать не будет: пусть задерживает французская военная жандармерия, если ей это удастся. Комендант на это не решился.

Канцлер Аденауэр заявил, что он немедленно отправляется в Берлин. Но полет не состоялся.

Митинг рабочих на Ораниенплац в Западном Берлине запретили, но когда там собралось несколько тысяч человек, противодействовать не решились.

В большой политике происходило нечто не менее удивительное. До 1953 года США применяли по отношению к СССР политику “сдерживания”. В 1953 ее сменила политика “освобождения”. Подразумевалось освобождение стран восточной Европы, захваченных Советским Союзом. Работавшая в этом направлении мощная радиостанция в начале так и была названа: “Освобождение”. Но это целенаправленное название вскоре превратилось в красиво-расплывчатое: “Свобода”. Воссоединение Германии играло для западных союзников второстепенную роль, и они ограничились дипломатическими протестами.

Политики ФРГ, вместо того, чтобы действовать самостоятельно и энергично, покорно подчинились и лишь горько сетовали на Запад. “Никто в западном лагере не пошевелил даже пальцем, когда советские танки громыхали по улицам Восточного Берлина. Никому не пришло в голову созвать встречу четырех великих держав по поводу этого неожиданного и беспримерного события”. “17 июня было первым настоящим испытанием концепции и решимости западной политики. Запад этого испытания не выдержал”. Некоторые из крупных немецких политиков даже оправдывали пассивность Запада, считая, что “небольшое вмешательство извне могло послужить превращению холодной войны в горячую” и тогда, мол, “первая атомная бомба поразила бы Рурскую область.” Мало кто на Западе соображал, что в Кремле наследники Сталина были заняты своей войной, междоусобной. Ее жертвой 24 июня пал Лаврентий Берия, расстрелянный осенью того же 1953 года. Хрущев, Маленков и другие триумфаторы думали не об атомной бомбе, а о том, чтобы статью о Берии аккуратно вырезать из Советской Энциклопедии и заменить специально отпечатанной вклейкой со статьей “Берингово море”...

 ссылка на "ПОСЕВ" обязательна